Малоизвестное слово «имагология» постепенно проникает в исторические труды, которые посвящены изучению образов в сознании людей прошлого. Своё название она берёт от английского слова «image» («образ»), то есть дословно обозначает «науку об образах» и связана с исследованиями национальных характеров, которые изучаются через обращение к образам и стереотипам. Как и подобает междисциплинарному знанию, впервые имагология проявила себя не в исторической науке, а в литературоведении. Так, ещё до революции русский литературовед Александр Николаевич Веселовский использовал имагологический метод в исследованиях, посвящённых итальянскому Возрождению.

Первый импульс к развитию в рамках исторической науки имагология получила благодаря Школе «Анналов» в лице Марка Блока и Люсьена Февра, которые высказали мысль, что для изучения исторических закономерностей в центр исследования следует ставить человеческое сознание и поведение.

Затем с середины XX века в гуманитарных исследованиях наступила пора когнитивного поворота, когда ученые стали обращаться к взаимосвязям процесса познания и механизмов работы человеческой психики. Тогда же популярность приобрела конструктивистская теория, сформулированная в исследовании Фредерика Барта «Этнические группы и границы». Согласно ей, национальность и этничность – это социальные конструкты, которые существуют преимущественно в сознании людей, а потому их следует изучать с поправкой на субъективные интерпретации.

На данный момент крупнейшим представителем западной имагологии является Юп Лерссен – автор труда «National thought in Europe: A cultural history». В центр своего исследования Лерссен ставит не объективные этнические характеристики, а осознание этносом собственной «самости». Здесь и рождается классическая имагологическая парадигма – оппозиция «Я и Другой».

Как это работает? Как пишет Лерссен: «Мы упорядочиваем мир прежде всего путем его разделения, и чувство коллективной общности неизбежно порождает чувство коллективной инаковости», – то есть понимание того, кто мы, рождается из противопоставления себя «Другому». В обыденной жизни «Другой» – это просто иной человек, отличающийся от нас в каких-либо характеристиках. Через осознание этих отличий мы понимаем себя. На более высоких уровнях социальной организации «Другой» – это целые народы, которые выглядят, думают и живут не так, как мы. Через оппозицию «Я и Другой» народы осмысляли свое место в мире. Из рассуждений, оставленных нашими предшественниками, рождаются стереотипы, которые существуют и поныне. 

Лерссен исследовал репрезентацию национальных образов в эпоху романтизма, в частности через братьев Гумбольдтов, которые исследовали географию и культуры народов, и братьев Гримм, которые собирали немецкий фольклор.

В отечественной историографии изучение национального сознания несколько отличается от западных методик и больше опирается на анализ художественной литературы, где стереотипы о национальных характерах поданы в наиболее утрированном виде. Российские учёные, как и Лерссен, прослеживают традицию описания национальных характеров с эпохи Просвещения. Ещё в «Письмах русского путешественника» конца XVIII века Николай Михайлович Карамзин впервые попытался создать образы народов, которые встретились ему в процессе путешествия по Европе, а также осмыслить отношение к русским за рубежом.

В советской исторической науке применение имагологических подходов началось в 1970-х гг. с Леонида Абрамовича Зака, который исследовал внешнеполитические стереотипы в работе «Монархи против народов: дипломатическая борьба на развалинах наполеоновской империи». Зак проанализировал западные теоретические подходы к изучению образов и применил их к исследованию международных отношений, в частности, к изучению формирования образов государств, влиянию стереотипов на отношения между странами, а также к анализу сознательного конструирования образов в дипломатической практике.

В начале XXI века к осмыслению образов представителей польской нации обратился литературовед Виктор Александрович Хорев, который издал такие имагологические сборники как «Польша и поляки глазами русских литераторов» и «Восприятие России и русской литературы польскими писателями». В них автор ставит проблему «истинных и ложных представлений о жизни других народов» на примере русско-польских литературных связей конца XIX – начала XX столетий.

Современный историк Мария Войттовна Лескинен исследует формирование образов и стереотипов о поляках и финнах в науке и культуре Нового времени: «Мифы и образы сарматизма: истоки национальной идеологии Речи Посполитой», «Поляки и финны в российской науке второй половины XIX века: «другой» сквозь призму идентичности».

Как видим, отечественная имагология довольно плотно сфокусирована на русско-польских связях Нового времени. Сосуществование двух народов в крайне напряжённой атмосфере соперничества и сотрудничества породило целый корпус имагологических источников с обеих сторон. Разница в религии, языке и образе жизни сформировали огромное количество стереотипов. Для русских интеллектуалов Нового времени описание Польши как культурного антипода стало инструментом либо для оправдания российской имперской политики, либо для её осуждения.

В заключение хочется отметить, что имагология также предоставляет перспективы для исследований, которые касаются не только наций и этносов, но и более мелких сообществ.