Гражданская война имеет репутацию самого разрушительного и агрессивного из всех типов человеческих конфликтов. Нынче о риске гражданских войн говорят из каждого угла, достаточно посмотреть на пестрящие заголовки одной только американской периодики: «The Risk of a New American Civil War» (The New Yorker), «Opinion: Is the US on the brink of another civil war?» (CNN), «More than 40% of Americans think civil war likely within a decade» (The Guardian). Недавно вышедший фильм «Civil War» («Падение империи») и вовсе стал одной из самых обсуждаемых картин в англоязычном сегменте Интернета. Аналогичная ситуация свойственна и Великобритании эпохи Brexit’а – в 2019 году даже вышел фильм с Бенедиктом Камбербэтчем в главной роли с говорящим названием «Brexit: The Uncivil War». В период кризисов начала 2020-х годов новостные таблоиды в Европе изобиловали предостережениями о возможном конфликте между левыми и правыми радикалами: «The new European civil war» (Social Europe), «The Threat of Civil War in Europe» (The American Conservative), «The coming civil war on Europe’s Right» (UnHerd).

Основная причина, по которой гражданская война вечно оказывается риторическим «пугалом», кроется в недостаточном понимании самого термина. Как отмечали многие исследователи, не существует великого произведения «О гражданской войне», которое могло бы стоять в одном ряду с каноническими «О войне» Карла фон Клаузевица или «О революции» Ханны Арендт. До настоящего времени гражданская война вообще не удостаивалась отдельного рассмотрения, из-за чего термин стал использоваться без особой осторожности, приобретая расплывчатые и скользкие черты.

Как верно написал об онтологической запутанности термина представитель направления «violence studies» Статис Каливас:

«Процесс классификации гражданских войн зачастую похож на раскрывание матрешки: один слой трактовки тянет за собой другой, напоминая бесконечный и неразрешимый поиск «настоящей» природы, предположительно скрытой глубже».

Зачастую из-за подобной неразберихи даже наиболее именитые исследователи государственных распадов предпочитают задвигать феномен гражданской войны на задворки. К примеру, крупнейший классик в данной области Теда Скочпол хотя и разводила революции и гражданские войны между собой, но никак не объясняла их сущностное отличие или взаимосвязь. Не облегчил ситуацию и главный последователь Скочпол Джек Голдстоун, который решается разделить внутренние войны на несколько видов. То, что происходило в России в 1917 – 1922 годах, с его слов, уместнее было бы называть «революционной гражданской войной», ведь она мало того, что произошла после революции, так и мобилизовала всех тех, кто пользовался привилегиями при Старом режиме, и даже тех, кто просто не желал никаких перемен. Если бы за агентами Октябрьской революции не стояла «мечта о реализации нового представления о социальной справедливости», то разгоревшийся конфликт можно было бы называть просто «гражданской войной». Позднее Голдстоун и сам признавал условный характер данного деления, усомнившись в корректности использования даже понятия «революция», предпочитая заменять его словосочетанием «социальный распад» («social breakdown»).

Условный характер определения гражданской войны подмечал и вышеупомянутый Каливас:

«Более точным термином была бы «внутренняя война» – писал он – однако термин «гражданская война» всё же привычнее и употребительнее. Это «вооруженное столкновение» (данное понятие предполагает некоторую организованность каждого из лагерей и определенную насильственность действий), подрывающее авторитет действующей власти, может служить различным целям, но некоторые из них – совершенно определенно политические».

Проблема данного определения заключается в чрезмерной обобщённости. Каливас спокойно анализирует события Пелопонесской войны, феодальной войны в Японии, немецкой оккупации территорий СССР во время Второй мировой войны, Вьетнамской и Иракской кампаний США как равнозначные эпизоды гражданских войн, хотя разница между крайними событиями составляет почти две с половиной тысячи лет.

Конечно, перечислением авторов можно заниматься бесконечно. Кто-то анализирует гражданскую войну с точки зрения философско-политической парадигмы, а кто-то и вовсе не утруждает себя раскрытием терминов. Важно в этой стезе одно – проблема гражданской войны имеет глубокие исторические корни, которые необходимо учитывать.

Впервые термин «bellum civile» (от него «Civil war», «Bürgerkrieg» и «гражданская война») мы встречаем в восторженной речи Цицерона в пользу Помпея Великого в 66 году до н.э. Для римлян словосочетание «bellum civile» было противоречивым и в какой-то степени табуированным. Для любого квирита было очевидно, что bellum (т.е. «войну», на манер греческого «polemos») можно было вести исключительно против людей, находившихся вне гражданского комьюнити. Эта особенность хорошо видна в названиях римских кампаний: «Пуническая война» (т.е. война направленная против пунийцев), «Галльская война» (война против галлов), «Война рабов» (война против Спартака) и т.д. «Bellum civile» (война граждан) для современников – это явный оксюморон. Внутренние войны, казавшиеся ранее недоразумением (между Суллой и Марием, между Цезарем и Помпеем, между Октавианом и Антонием), с началом нашей эры оказываются постоянными спутниками римской истории. Благодаря Тациту, Горацию, Саллюстию, Аппиану и многим другим интеллектуалам Античности, создаётся прочный нарратив о проклятой империи, которая погрязла в постоянной внутренней войне. Этот нарратив, благодаря стараниям Блаженного Августина, способствует развитию более позднего понимания гражданской войны в Европе раннего Нового времени.

После возрождения классического образования в период раннего Ренессанса итальянские школяры и студенты стали изучать поэзию и риторику по классическим латинским текстам Цезаря, Саллюстия, Тацита и Цицерона. Постепенно эти произведения стали проникать в Европу и оказывать невероятное воздействие на современников. К примеру, «Эпитомы римской истории» Луция Флора, содержавшие сюжеты из гражданских войн Мария, Цезаря и Помпея, стали основным учебным пособием по истории в Оксфорде.

С началом XVI века феномен гражданской войны вновь стал восприниматься через призму забытой античной традиции. Столкновения между испанскими конкистадорами в Новом Свете всё чаще именовались современниками «трагическими гражданскими войнами». Нередко и религиозные войны именовались гражданскими. Один из крупнейших английских историков и литераторов Сэмюел Дэниел в 1595 году написал величайшую историческому эпопею «The Civil Wars Between the Houses of Lancaster and York». Следом за ним, вдохновившись параллелями с Римом, к написанию исторической хроники о Генрихе IV приступил и Уильям Шекспир. В 1637 году оказалась популярной работа итальянца Франциска Бионди, посвящённая истории гражданской войны Алой и Белой розы в Англии.

Постепенно к середине XVII века обсуждения сущности гражданской войны из области поэзии и истории вошли в область зарождающейся политической теории. По мнению родоначальника политической науки Томаса Гоббса, гражданские войны развязываются именно тогда, когда происходит разделение суверенитета, когда внутри одного политического тела рождается новое. Так как Левиафан (т.е. государство) – это смертный бог, то любое восстание или внутренняя война подобны для него самоубийству или смертельной болезни. Гоббс, прямо заявляя о своём отвращении к любым восстаниям против верховной власти, ставил главной целью гражданской философии предотвращение политических смятений.

Иной точки зрения придерживался не менее великий теоретик XVII века Джон Локк. Хотя он соглашался с тем, что гражданская война ведёт к исчезновению государства, краху гражданского общества и выходу из цивилизованности, он всё же признавал законное право народа на сопротивление. В случае, когда законодатели пытаются отнять или уничтожить собственность народа или повергнуть его в рабство деспотической власти, они заочно ставят себя в состояние войны с народом, который вследствие этого освобождается от обязанности какого-либо повиновения.

Уже к середине XVIII столетия измышления представителей английского Просвещения о сущности гражданских войн нашли свой отклик в области формирующейся теории международного права. Авторитетнейший юрист своей эпохи Эмер де Ваттель в отличие от Гоббса или Локка не обращал никакого внимания на хаос, сопутствующий гражданской войне. Ваттеля интересовала куда более любопытная вещь: ситуация, при которой Левиафан отращивает вторую голову, ведёт не только к уничтожению единого государства, но и к созданию совершенно новых политических тел. Из этого следовало, что новые представительства, образованные на осколках уничтоженного государства, приобретали суверенитет по принципу наличия собственной власти, законов, армии и независимости. Таким образом, любая внутренняя война, где народ освобождается от своих старых обязательств, перерастает в «международную». Подчиняясь праву на национальное самоопределение, иные суверенные государства оказываются в полном праве вступить в разгоревшийся конфликт, как если бы это была война между двумя равными государствами. Кажется неудивительным, почему ваттелевский труд «Право народов» играл роль настоящей «настольной Библии» для Отцов-основателей. Принцип национального суверенитета будет заложен в фундамент Декларации независимости США.

В конце XVIII века происходит крутой поворот во всей политической мысли. Источником размышлений вновь послужила революция, на этот раз Французская. После активной рефлексии по поводу событий 1789 года понятия «революция» и «гражданская война» оказываются в жесточайшем противостоянии. Для кого-то это может показаться контринтуитивным, но термин «революция» значительно моложе своего страшного «собрата».

Хотя о революции как о политическом явлении начинают писать ещё в XVII веке, термин существовал в нескольких языковых традициях. С одной стороны, давали о себе знать античные корни: латинский термин «revolution», образованный от глагола «revolve», то есть действие, предполагает возвращение назад или превращение в прежнее состояние. С другой стороны, под влиянием итальянских мыслителей и событий в Англии XVII века термин оброс политическими смыслами – революция стала носить характер спонтанного и неконтролируемого явления, приводящего к смене режима.

Языковой дуализм революции хорошо выражен в словах персонажа гоббсовского «Бегемота» о событиях 1649 – 1660 годов:

«Я видел эту революцию как круговое движение Суверенной Власти через двух узурпаторов Отца и Сына [Оливер и Ричард Кромвели], от покойного Короля к его Сыну [Карл I и Карл II]».

Позднее «Славная революция» 1688 года вросла в общий революционный контекст XVII века и приобрела черты заключительного этапа процесса, который реставрировал «старый порядок» вещей.

Однако отличительной особенностью Французской революции являлся её ярко прогрессистский и утопический характер, выражаемый буквально во всех сферах: в образовании, морали, праве, политике и религии. Эрик Хобсбаум называл Французскую революцию переломным моментом во всей европейской истории. Именно тогда, по его мнению, началась «Эпоха революций», которой предстояло развернуть освободительную экспансию по всему миру. Революция из неподвластного человеку явления оказалась источником суверенной власти, от имени которой могло провозглашаться любое политическое насилие в защиту нового режима.

Конечно, были и те, кто продолжал отстаивать старые принципы цикличности революции. Родоначальник консерватизма Эдмунд Бёрк воспользовался сравнением ситуации во Франции с периодом «Славной революции». С его слов, главное отличие английского опыта кроется в принципах «сохранения и исправления», при которых общее здание государственности не уничтожается, а лишь восстанавливается в пользу утраченных прав и свобод. В свою очередь, подлинная суть происходящего во Франции, продолжал Бёрк – это гражданская война, где лик французской нации представляют роялисты. Хотя эти измышления и создают в конечном итоге консервативную точку опоры, где главенствующим принципом выступала «консервативная революция», прогрессистский взгляд всё-таки оказался доминирующим в Европе.

Концепция революции постепенно стала противопоставляться концепции гражданской войны. Самой известной жертвой «ребрендинга» стал британо-американский конфликт 1775 – 1783 годов. В момент самих событий термин «гражданская война» свободно использовали журналисты, конгрессмены, представители британского правительства и парламента. В разгар конфликта успел даже выйти исторический роман писателя Сэмюэля Джексона Пратта «Эмма Кобретт или Страдания гражданской войны». Как уже было сказано выше, для подобного обозначения были свои основания, потому что среди колонистов случился раскол на «патриотов» и «лоялистов». На стороне британской короны, помимо рабов, а также коренных американских народов Мохоки и Чероки, находилось порядка полумиллиона белого населения при общей численности колонистов в 2,2 миллиона человек. Примерно 19 тыс. из их числа стали добровольцами в британской армии. После конца войны около 60 тыс. «лоялистов» эмигрировали из США, преимущественно в британскую Канаду. Однако после Французской революции американцы всё чаще стали использовать термин «Американская революция», чтобы подчеркнуть прогрессивный характер Войны за независимость.

В общем, влияние Французской революции было столь огромным, что коренным образом изменило устоявшуюся семантику слов. На протяжении всего XIX и начала XX веков огромное количество интеллектуалов были заняты распространением революционных идеалов, которые противостояли старой реакционной монархической системе. Гражданская война же окончательно выпала из политической и правовой коннотации и стала отождествляться со страшным «параличом» гражданского общества. К примеру, во время Американской войны 1861 – 1865 годов ни одна из сторон конфликта не желала признавать развязывание гражданской войны: пока северяне позиционировали конфликт как подавление антиконституционного мятежа, южане провозгласили начало международной войны между независимыми американскими государствами – «War Between The States».

В России после Февральской революции на апрельской Всероссийской конференции РСДРП(б) большевики были вынуждены учесть нарастающий страх населения перед гражданской войной, поэтому скорректировали свою публичную позицию и временно убрали лозунг о превращении империалистической войны в гражданскую.

На протяжении всего XX столетия термин «гражданская война», равно как и термин «геноцид», будоражил умы международного сообщества, но тем не менее оставался довольно расплывчатым в своём определении. Намерение ограничить внутренние конфликты нашло своё отражение в протоколах Женевской конференции 1949 года. Однако уже после начала «Холодной войны» и развязывания десятков прокси-войн по всему миру потребовалось больше уточнений. В 1975 году был составлен Висбаденский протокол, который послужил основанием для Дополнительных протоколов 1977 года. Но и в этом случае всё упиралось в определение международным сообществом того, носит ли отдельно взятый конфликт немеждународный характер или нет.

Кризис в данной сфере иллюстрируют и многочисленные споры вокруг Международного трибунала по бывшей Югославии (МТБЮ). Одним из обвиняемых МТБЮ оказался боснийский серб Душко Тадич, который заявил, что трибунал не имеет права судить его действия, поскольку статут о создании трибунала применяется только к международным вооруженным конфликтам. В ответ на это Апелляционная палата постановила, что под статью 39 Устава ООН («Угроза миру») могут подпадать также и внутренние конфликты, как это было во время Конголезского кризиса 1960-х годов или во время гражданских войн в Либерии и Сомали в 1990-х.

Не всё так просто и с войной в Сирии, которая началась в 2011 году. Как верно указал Дэвид Армитидж, далеко не все согласны называть этот конфликт «гражданской войной». Режим Асада видел в нём попытку антиконституционного восстания, оппозиционеры воспринимали себя участниками «революции», а мировые державы, преимущественно США и Россия, ожесточенно спорили о статусе конфликта в контексте права на интервенцию. Ряд исследователей предложили именовать этот конфликт «региональной войной», ведь в течение нескольких месяцев с начала восстания в него вмешались практически все силы региона: Иран, «Хезболла», Турция, Иордания, Израиль, Саудовская Аравия и Катар.

Таким образом, изучение внутренних конфликтов является актуальной задачей по весьма понятной причине – большинство современных конфликтов можно классифицировать как «внутренние». Однако среди исследователей всё ещё нет единого мнения относительно измерения и определения гражданской войны. Даже конвенциональные соглашения не всегда позволяют чётко определить форму разгоревшегося конфликта. Нередка ситуация, когда и сами участники внутренних войн избегают классификации, предпочитая использовать общие обозначения, такие как «смута», «анархия», «революционная война» и т.д. Без реконструкции значения и словоупотребления невозможно сформулировать общую концепцию и онтологию понятия, что мы, увы, наблюдаем и по сей день.