Сегодня почти невозможно вообразить себе мир без государств. Ещё со школьной скамьи нам навязывают представление, будто вся история человечества есть череда взлётов и падений великих держав. За Грецией вознёсся Рим, за Сасанидами – Арабский халифат, роскошную Италию затмила Испания, а «богоданную» Францию – промышленная Великобритания.

Главная проблема всех этих рассуждений о прошлом – это современное нововременное представление о сущности государства как об автономном аппарате правления, отделенном от личности правителя с четким различением законодательной и исполнительной власти, бюрократической базой, приматом суверенитета и государственного интереса.

На самом деле безличное государство («state») – это очень молодой и крайне оригинальный продукт интеллектуального труда огромного числа политических теоретиков Нового времени. Восходя к латинскому слову «status», «state» имело большое количество контекстуальных коннотаций и смысловых обозначений. К примеру, ещё в Средние века было обычным делом использовать слово «state» (или «estate») для указания особой связи между состоянием правителя и эффективности его правления. Особый статус правителя («status regni» или «status rei publicae») наделял его свойством величия («stateliness»), которое позволяло пользоваться повелевающей силой на своей земле. Неспроста центральной фигурой английского средневекового эпоса являлся король Артур – персонифицированное проявление государства.

Уже в период Высокого Средневековья формируется такое важное для любого правителя обязательство, как забота об общем процветании на подконтрольной ему территории. В своей основе это ещё римский идеал, который берёт свое начало от дигест и кодекса Юстиниана.

В период Возрождения итальянцы заново переоткрыли для себя мыслителей Древнего Рима, что привело к применению их поучений на самоуправляющиеся города-республики. Рост авторитета римских текстов тесно связан с укреплением государственного аппарата на территории Европы. Между 1450 и 1700 годами издания римских историков значительно превосходили по числу публикаций их греческих предшественников.

Всё это привело к появлению такого жанра поучительной литературы для государей как «зерцала принцев» или «княжеские зерцала», названные зерцалами – «specula», из-за необходимости «подражания» образу идеального правителя. Приводимые учителями государей примеры благоразумного и справедливого правления расширяли значение слова «status» в направлении обезличенного политического тела. 

Самым знаменитым и репрезентативным зерцалом того времени являлась работа Макиавелли «Государь» («Il Principe»), где произошел крутой поворот в сторону анализа государственных институтов, посредством которых правитель принуждал к организации и поддержанию порядка. Именно по этой причине Макиавелли говорил о государственных делах как об особом искусстве управления. Вместе с тем он утверждал некоторую «обезличенность» государства, говоря о существовании нескольких форм правления, за счёт которых происходит «установление власти» («stati») – это монархии («principati») и республики («repubbliche»). Однако государство по-прежнему представлялось своего рода неавтономной наследной или захваченной вещью, находящейся в руках у государя.

Только развитие политической философии конца XVI – начала XVII веков привело к тому, что понятия «state», «estate», «status» постепенно срослись и стали мыслиться как отдельное политическое тело, которое включает население, территорию и возможного правителя. Именно такую независимость первый критик римского права и родоначальник теории суверенитета Жан Боден охарактеризовал словами «государство само по себе» («l’estat en soi»).

Вместе с тем в первой половине XVII века произошло несколько переломных событий, которые сказались на общем восприятии сущности государства.

К 1640-м годам конфликт, зревший в Англии между Парламентом и Королем, вылился в полноценную Гражданскую войну. Так как с точки зрения римского права любое неповиновение подданного делало из него клятвопреступника, парламентской оппозиции пришлось вырабатывать новую систему аргументации, меняя сам принцип государственной измены. Согласно Великой Ремонстрации, война против короля не являлась изменой, если она велась против короля-как-человека, а не против короля-как-государства:

«Так как он – король, то измена против королевства совершается в большей мере против короля, чем против его персоны, и потому что он – король, сама измена не является изменой, если она совершается против него как человека, а не против человека как короля…».

Естественно, что подобного рода суждения были возможны исключительно в Англии, где сложились наиболее благоприятные правовые условия для такого революционного шага. Так, ещё Генрих VIII признавал, что Королевский Статус («Estate») ни в какое время не находится так высоко, как во время сессии Парламента, где происходит слияние агентов в единое политическое тело («body politic»).

Таким образом, выработанная парламентариями новая трактовка государственной измены позволяла им не только избежать наказания, но и совершенно по-иному трактовать саму суть государства. Именно под стягом внутренних конфликтов началось английское Просвещение, которое дало основание для возникновения политической философии, изучающей не государей, а государства.

Одновременно в 1648 году по окончании Тридцатилетней войны была установлена крайне революционная Вестфальская система первого международного права. Главенствующие до сих пор принципы суверенных государств, разграничение внутренних и внешних политик, равноправие правителей и органов правления, диктат государственного интереса родились именно по итогу этой кровавой войны европейских держав.

Наконец, окинув кратким взглядом эту занимательную эволюцию понятия «государства» в Европе, уместно будет спросить: «А как же перевести «state» на русский язык?». На самом деле, подавляющее большинство русских переводчиков на протяжении всего XVIII века не могли найти эквивалент понятию обезличенного государства. Так, во время массовой печати западной литературы при Петре I приходилось прямо калькировать немецкое слово «staat». Тогда же, посредством пополнения политического словаря, были введены такие должности как штатс-контор-коллегия, статс-секретарь, статский советник и т.д.

Само значение слова «государство» как производное от слова «государь» предполагало свойство господства над подданными своей территории. Можно даже сказать, что для русского слова «государство» релевантным переводом служило бы латинское «dominatio», а не «state». Особую роль в укреплении такого значения сыграл такой титул Ивана III как «самодержец», который к XVI веку имел два основных значения: во-первых, независимый в делах правитель (имеется ввиду от иных государств), и во-вторых, «неограниченный никем, кроме Бога, правитель» (в значении «держать державу в одних руках»). Последний принцип хорошо охарактеризовал Иван Грозный в своей переписке с князем Курбским: «…свое царство в своей руце держати, а работным своим владети не давати».

Таким образом, для любого современника «государство» было неразрывно связано с сакральной особой государя, его властью и землями. Именно по этой причине всякого рода рассуждения о возможном возникновении протопарламента в России в виде Земского собора 1613 года выглядят абсурдно, ведь любые политические действия были возможны только после избрания помазанника на царствие. О характерном восприятии государственной власти красноречиво демонстрирует момент переговоров между представителями царя Михаила и королевича Владислава во время похода последнего на Москву в 1617 – 1618 годах. На слова польского переговорщика о том, что принц научит русский народ «как свободы чтить» и сам он «лишь согласно праву судить будет», московский переговорщик ответил, что они не желают польских вольностей и свободы, поскольку уже имеют собственные права и обычаи, которые ничуть не хуже польских.

Как уже было сказано выше, первые неудачные попытки адаптировать понятие «state» начались при Петре I. Основная трудность адаптации такого рода состояла в том, что европейские политические понятия мало соответствовали юридической и политической культуре российского общества. Достаточно сказать, что до конца XVIII века такое фундаментальное понятие как «политика» мыслилось, прежде всего, в значении умения обхождения с людьми («Учтивость, знание обходиться с людьми») и лишь во вторую очередь как наука об управлении.

Импорт большого количества западной литературы при Петре I привёл к характерному ещё для XVII века «слепому переводу» неизвестных понятий. Так, в переводе работ Гуго Гроция термин «potestas civilis» («государственная/гражданская власть») превратился в «область гражданскую», а «civitas» («коллектив граждан, скрепленных общим договором») в «град».

Постепенно ко временам императрицы Елизаветы Петровны переводчики стали объяснять и системно включать неизвестные идеи в обиход российской интеллектуальной среды. К примеру, в переводах Симона Кохановского в зависимости от смысла и контекста употребления слово «civitas» переводилось и как «град», и как «государство», и как «царство» с «речью посполитой». Об усилении понимания сути политического тела («state», «staat») и его общности («nation», «volk», «people») красноречиво указывает возросшая частота употребления таких слов как «государство», «держава», «гражданское общество» и др. К примеру, переводчик Чезаре Беккарии для акцентирования особой связи индивида и нации перевел термин «nation» как «отечество» («Genie de la nation» – «дух моего Отечества»).

Таким образом, хотя представление о сущности государственной власти в России значительно отличалось от западного, развитие и усложнение понятийного аппарата в XVIII веке привело к стремительной трансформации российского общества как такового. Русские переводчики в ходе столетия неудачных попыток перевести понятия «state» и «staat» остановились на традиционном слове «государство». Изменив наполнение и значение термина и усвоив переводную республиканскую традицию, российские интеллектуалы уже с конца XVIII века «вооружились» новыми идеями либо для высказывания недовольства, либо, наоборот, для манифестации лояльности по отношению к государственной власти.